| |
      |
 |
Рахим Эсенов: «Сталин и я». Фрагменты новой книги. Рахим Эсенов давнишний автор газеты «Туркменская Искра». Здесь публиковались и фрагменты его знаменитой книги "Венценосный скиталец". Эта книга, как известно, была по указанию С.А.Ниязова «приговорена к сожжению». Ашхабадский городской суд (председатель заседания Иламанов Г.) 31 марта 2004 г. принял решение уничтожить весь арестованный тираж книги «как вещественные доказательства». Доказательства чего?
Сталин и я Сразу объясню название несколько претенциозного заголовка. Сталина никогда не видел и в глаза. Разве что в кино, на страницах газет и журналов. Все мои «встречи» с вождём заочные, если можно так сказать, то есть через вторых лиц, которым довелось видеть Сталина, разговаривать с ним. Или быть вовлечёнными в различные истории, связанные с его именем. Думаю, что грядущим потомкам будет интересно узнать, как люди разных возрастов относились к нему, какую роль сыграла эта незаурядная и вместе с тем одиозная личность в судьбе нескольких поколений. Вот об этих встречах шуршат страницами воспоминания как тот ветер в вышине, перебирающий листьями платана под окнами моего старого дома. Сын «троцкиста» Праздничная площадь Карла Маркса. Перед правительственной трибуной шествуют колонны ашхабадцев, студентов, школьников... Вижу среди них подростка лет тринадцати-четырнадцати в пионерском галстуке, в белых парусиновых брюках, майке безрукавке и брезентовых тапочках. Это я, шагающий со своими одноклассниками. Мне поручили нести портрет Сталина, и я горд таким доверием. Звучит бравурная музыка, раздаётся оглушающая медь оркестра. Над площадью то и дело разносятся здравицы в честь вождя, советского правительства и Коммунистической партии. Когда колонна учащихся школы номер девятнадцать приблизилась к трибуне, сверху донеслось: «Спасибо родному Сталину за наше счастливое детство! Ура!..» Я, охваченный эйфорией празднества, не заметил, как вне себя выкрикнул: «Да здравствует наш отец и учитель товарищ Сталин!..» Шедший рядом со мной одноклассник Петя Приходько, сосед по дому, намного старше меня, сидевший по два года чуть ли не в каждом классе, взглянул на меня как на очумелого, процедил сквозь зубы: «Ты чего, перегрелся?! Не думал, что ты такой... лизун. Ура! Да здравствует!..» - передразнил он меня. Выходка Пети оскорбила меня, и о ней я дома рассказал брату Сары. «Ничего удивительного, - пожал он плечами. - Родители Пети, говорят, помещики из Тамбова. Из раскулаченных. В Ашхабаде они на поселении...» В ту довоенную пору, в которой прошло моё отрочество, как казалось мне, таких как Приходько, враждебно относившихся к Сталину, новому строю было не так уж много. Почти за четверть века тоталитарная система успела воспитать, по крайней мере, два довоенных поколения, которые по духу и образу мысли были в основном сталинистами. В том числе и я не мог быть никем иным. Как и мои сверстники, я стремился быть прилежным октябрёнком, преданным пионером, активным комсомольцем. Предательство Павлика Морозова нам преподносили как пример для подражания. Спустя лет восемь после «подвига» Павлика по инициативе ЦК комсомола страны во Всесоюзном пионерском лагере «Артек» собрались на слёт мальчики и девочки, предавшие своих отцов и матерей в руки правосудия, публично отрёкшиеся от них. Куда ещё дальше?.. Подобное «воспитание» не могло пройти бесследно в формировании советского человека, его нравственности, образа мыслей. Наша судьба сложилась так, что все мы были детьми, рождёнными своим временем, на всех нас лежала его тамга и многим хорошим и, конечно, дурным, обязаны ему. Постичь этот психологический феномен можно лишь, познав породившие его условия. Наше поколение не могло быть иным, когда тоталитаризм со своим мощнейшим идеологическим аппаратом – в детском саду и школе, в институте и на работе, в Армии и даже дома, словом, всюду денно и нощно, методично навязывал тебе одну единственную мысль: «все на свете высокие проявления человеческого духа, все достижения науки и техники, все самые естественные радости и блага жизни неизменно связаны с именем вождя». Не будет его, не будет страны, замрёт жизнь, на одной части земного шара. Только на нём, одном сошёлся белый свет клином. Моё поколение беззаветно верило ему, хотя эпоха прозрения наступит позже, после смерти Сталина. И наше счастье в том, что юношеское отношение к жизни, в той системе, при которой прошли лучшие годы душевной чистоты, претерпят перемены. Это свойственно человеческой натуре. Человек за свою жизнь непременно переживает ту или иную эволюцию и чем долог его век, и чем ярче личность, тем эта эволюция глубже, значительнее. Я, кажется, уже приводил слова Пушкина, который сказал, что с годами не изменяется лишь один глупец. И чем дальше годы всё отдаляют тебя от молодости, тем острее ностальгическая память о юности - это светлое, ни чем незамутнённое чувство. А пока я, как и мои сверстники, верил Сталину, хотя родители, после исключения отца из партии, [с содроганием сердца] сердца прислушивались к стуку калитки, к незнакомым шагам за дверью... Обвинение отцу предъявили тяжкое - «пособник троцкистов», инкриминировали дружбу с одним из лидеров туркменской оппозиции Махмудом Тумаиловым, наркомом финансов Туркменистана. (Об этом я более или менее подробно написал в первой книге воспоминаний). Конец 1935 и начало 36-го не были похожими на последующий страшный 37-ой год, НКВД, во всяком случае в Туркменистане, пока не вошёл во вкус к репрессиям и отец ездил в Москву, на парткомиссию ЦК ВКП(б) с апелляцией, где случайно увидел издали Сталина. Он шёл в сопровождении маленького, как гном, человечка, Н.Н Ежова. - А он не такой великан как на портретах, - делился отец своими впечатлениями с матерью. - Маленький, щуплый, вовсе не похож на великого... вождя. А Ежов тот лилипут, такой, каких мы в цирке видели... - Разве вожди могут быть маленькими? - разочарованно переспросила мама. - Что соплёй перешибёшь. Может потому они такие... - Какие «такие»? - вдруг насторожился отец. - Ну, говнистые. Маленькие росточком... Среди них добрые - редкость, видно, Аллах, отпускает доброту и человечность по росту. Возьми вон в нашем ауле, что ни низкорослый... - Ты, Ханджан, говори да не заговаривайся, - сердито перебил её отец, - Привыкнет язык, сболтнешь где ненароком... И загремим всей семьёй в Сибирь, как мой дядя Пащык-ага. Держи язык за зубами, целее будем... Он огляделся по сторонам, словно хотел убедиться, не слышит кто-либо, и заговорил более миролюбиво: - Русские говорят, мал золотник да дорог. В Москве я встретил одного хорошего человека, абхазца, товарища по несчастью, - мне казалось, что отец, словно оправдываясь перед кем-то, пытался загладить сказанное матерью. Видимо, так велик был его страх перед вождём. - Он добивался приёма Иосифа Виссарионовича... Рассказывал такое о вожде, что молиться будешь за его честность и скромность. Абхазцы с первого урожая всегда посылали Сталину мандарины, и тот требовал, чтобы в посылку вкладывали счёт. И вождь всякий раз переводил деньги в Абхазию. А однажды, получив мандарины, он не сразу прислал деньги, а через кого-то передал, что рассчитается за фрукты с первой же зарплаты. И рассчитался, не забыл. Такие байки о вожде в наши юные сердца вместе с безотчетным почитанием вселяли и страх. И мы, дети «троцкистов», «врагов народа», чьи родители если ещё не очутились за решеткой, то завтра их постигнет эта участь, старались отыскать на рисунках ученических тетрадей профиль Троцкого, видя, в том вражеские происки. По примеру взрослых в книгах и учебниках, где встречались портреты Гайгысыза Атабаева, Недирбая Айтакова, мы выдирали листы, выкалывали глаза или закрашивали их изображения чернилами. Этот вандализм поощрялся учителями и в том видели проявление патриотизма, преданности Сталину. Шпиономанией была охвачена вся школа, следы «вражеской руки» обнаруживались на тех же ученических тетрадях. Больное воображение отыскивало фашистскую свастику, и даже конструкции железнодорожного моста на Амударье, который будто хотели взорвать бывшие руководители республики, мечтая отделиться от Советского Союза и присоединиться к Ирану. Нездоровой фантазии виделась аббревиатура СССР или азбука Морзе со схемой вражеских донесений. И когда с такой несуразицей один из родителей, начинающий радиолюбитель обратился в НКВД, там его встретили с раскрытыми объятиями, поблагодарили за бдительность и премировали денежной премией, попросив продолжать подобные изыскания. В первой книге я упоминал, что с детства грезил морем, то был зов крови: до двенадцатого колена мои предки, их знаю поимённо, были мореходами, рыбачили на Каспии или ходили на утлых судёнышках в Иран, Россию, добирались по Волге до Астрахани, Казани, Саратова и других российских городов. В 1943 году, когда мне едва исполнилось шестнадцать, о своей мечте стать моряком-офицером я написал наркому военно-морского флота СССР адмиралу Н.Г.Кузнецову. Долго я ждал ответа, не дождался. Написал во второй раз - снова молчание. В 1944 году незадолго до призыва в Армию я снова послал письмо в Кремль, на этот раз на имя И.В. Сталина. Не дождавшись ответа, я ушёл в Армию, оправдывая молчание вождя его огромной занятостью, заботами о судьбе страны всё ещё ведшей кровопролитное сражение с издыхающим фашистским зверем. В 1945 году, после победы, когда мне, солдату, выпала редкая удача ненадолго побывать дома, в Кировском райвоенкомате (ныне Бабадайханский), куда я пришёл становиться на учёт, старший лейтенант Григорьян как бы невзначай обронил: - На тебя из Москвы предписание было: зачислить курсантом Одесского артиллерийского училища береговой обороны. - Давно? Где оно? - В августе прислали. К началу учебного года. Мы ответили, что ты призван в Армию... - Можно было предписание в часть направить... - Мы так и намеревались. Обратились к твоему отцу дать нам адрес твоей части, но он ответил: «Отправьте вызов обратно. Я не желаю видеть сына всю жизнь военным...» Так и не сумели узнать адрес твой... Я чуть было не заплакал от досады. Но поезд, как говорится, уже ушёл. Видно не судьба. Почти за шестилетнюю службу была возможность потупить в офицерское училище, но мне хотелось поближе к морю. Горбатого могила исправит На дворе стояло сталинское время, коварное, откровенно бесчеловечное - 1951-й год. Страна готовилась к «великой дате» - семидесятилетию вождя. На очередной студенческой конференции Туркменского госуниверситета, носившего тогда имя А.М. Горького, мне предложили выступить с курсовой работой на тему: «Образ И.В. Сталина в устном народном творчестве». Только так! А не в фольклоре. В отличие от многих сокурсников, почти не ведавших о беззакониях и тюрьмах, гораздо младше меня, год с лишним назад демобилизованного солдата, оттрубившего почти шесть лет, из коих более половины во внутренних войсках. Там нам преподавали уроки бдительности, как определить «врага»; я был уже наслышан об идейной борьбе с «космополитизмом» и вместе с тем, убеждаясь в расхождении слов с делом, я постигал житейскую премудрость, как распознать, где фальшь, где искренность. Но прежде чем допустить меня до трибуны конференции благоволившая ко мне преподаватель Н.И. Саваневская строго предупредила, чтобы я, боже упаси, не прибегал в выступлении к «чуждым» иностранным словам. Не помню, какое впечатление произвёл на аудиторию доклад, но среди заданных вопросов, особенно не давал мне покоя один, письменный. Поначалу от него меня охватил даже мандраж. «Да будет тебе известно, Рахим, что у туркмен орёл - птица хищная, разбойная, - писал какой-то умник. - А ты в своём докладе уподобил любимого вождя этой твари. Сказано это тобой осознанно или ты признаёшь свою ошибку? Жду ответа!..» Вот и пойми, то ли автор записки, злой коварный, как само время, провоцировал, то ли так фанатично любил вождя, что расхожее в ту пору народное сравнение почёл за «аполитичность». Но мне от того не становилось легче. Ещё средневековый мудрец Юсуф Баласагуни изрёк: «Спрашивать легко, давать ответ трудно, воистину для ответа требуется мудрость правителя». Вспомнился один бывший прораб из Туркмении, обвиненный в «антисоветчине» и «контрреволюционной пропаганде», отконвоированный мною на Дальний Восток. Вся «вина» бедолаги, вчерашнего фронтовика, коммуниста заключалась в том, что подчиненные ему маляры, производя побелку кабинета какого-то начальника, поленились снять висевший на стене портрет Сталина и забрызгали его известкой. Прораб, увидев непорядок, быть, может, чуть эмоционально приказал: «Да снимите портрет! Что у вас рук нет?!.» Один нерадивый маляр, к тому же осведомитель НКВД, затаивший обиду на прораба за то, что тот никогда не давал ходу приписке и закрывал наряды лишь по объёму произведенных работ, донес своим хозяевам, будто тот с побледневшим лицом, со сжатыми кулаками и с ненавистью в голосе кричал: «Да снимите вы усатого, чтоб его можно было снова... повесить!..» Прораба осудили на десять лет. Уж я то знал, сколько таких «виновных» эшелонами в столыпинских вагонах вывозили в Сибирь, на Колыму, в Соловки, где они погибали тысячами... Вот и задумаешься тут, как в многолюдье ответить на такой заковыристый вопрос? Отвечу неудачно, в лучшем случае это могло сказаться на оценке курсовой работы и, конечно, аукнется в парткоме, где не замедлили бы навесить ярлык «незрелого» коммуниста. А ещё общественник, отличник!.. Хорошо ещё, что оппонент не догадался обвинить меня в идеализации царской атрибутики с его двуглавым орлом. Чтобы я тогда ответил? - У каждого народа, - робко начал я, - есть свои нормы эстетики, этики... - Вы хотите сказать, норму понимания красивого, норму поведения в обществе? - резко перебил из зала кто-то из преподавателей, видать, ревностный хранитель «чистоты» русской речи. Кивком головы, соглашаясь с невидимым оппонентом, я продолжил: - У туркмен, к примеру, ласкательно звучит «ты мой верблюжонок» или «ты моя верблюдица», ибо у дайханина верблюд не только опора кочевника, но и символ красоты, силы и неукротимости. Любая туркменка сравнение с «акмая» - верблюдицей особой породы — сочтет за изысканность, поэтический комплимент. Заметив в первом ряду одобряюще улыбавшихся мне сокурсников молодожёнов Голубевых, в голове мелькнула шаловливая мысль. - Представьте себе, что мой друг Гена, - импровизировал я, - в порыве нежности назвал бы милую Валентину «ты моя верблюдица» она, явно оскорбившись, влепила бы ему пощёчину. Зал весело засмеялся. А я, ободрённый реакцией аудитории, решив использовать оружие самого «врага», в несколько демагогическом тоне, пошёл в наступление на «провокатора». - Ни я, а народы Кавказа своими устами сравнивают образ Сталина с образом орла, этой могучей птицы. Ну, у кого только хватило ума сравнить нашего дорогого вождя с хищником? - И я, потрясая запиской, бросил в притихший зал. - Эту пачкотню я передам в ректорат, там отыщут автора сей писанины... Зал одобрил мою затею аплодисментами, то ли студенты так беззаветно любили вождя, хотя так оно и было, то ли их шокировал, задававший провокационные вопросы анонимщик и им хотелось проучить его. Не успел я сойти с трибуны как ко мне подошел незнакомый студент и, озираясь по сторонам, представился. После я узнал, что он назвался чужим именем. - Не губи меня, Рахим, - заканючил он. Это меня шайтан попутал написать тебе такую глупость. Сам знаешь, что мне за это будет. Я молча протянул парню листок. Тот торопливо выхватил его из моей руки, изорвал в клочья, положил их в карман и тут же удалился. ...Прошло много лет. «Затейник», смутивший меня некогда провокационными вопросами, достиг в республике административных высот. Кстати, он выучился на юриста. Но, как говорится, Бог шельму метит. В 80-х годах он попался на какой-то афере - то ли взятке, то ли служебным положением злоупотребил - и угодил в места не столь отдалённые. Там он, рассказывали его солагерники, взялся за своё старое ремесло, провокацию, доносил на своих товарищей по несчастью, заделался стукачом. Однако его раскусили и не единожды устраивали ему «тёмную», что он едва выжил. Его собирались утопить в уборной, но спасла амнистия. Под неё осведомители подпадают в первую очередь. Сейчас он живет со мной в одном городе и, пожалуй, ничуть не изменился; не прочь провоцировать, даже шантажировать незнающих близко его людей. Правду говорят, горбатого могила исправит. Такие, как он, завидев замаячившее на горизонте «чудовище обло...» рады смутным временам, порождающим бездарное, серое, подлое, откровенно жестокое... Это их стихия. К счастью, они уже стары, немощны. Но дал бы Бог ишаку рога быка - наверняка никого не оставил бы в живых. К сожалению, на смену приходят им подобные и перенимают опыт своих предшественников. И ничего в том удивительного, ибо они тоже порождение своей эпохи «плоды страстей», плоды системы. Пятое марта Перед глазами вставали незабываемые картины. Память услужливо разматывала ленту воспоминаний. Март начался слякотными днями. Тяжкое предчувствие какой-то надвигающейся беды... Она уже распознавалась в то и дело передающихся по радио бюллетенях о состоянии здоровья И.В.Сталина. Опечаленные безутешными вестями люди говорили о том всюду - на улице, на работе, дома... Лишь одна наша полуглухая бабушка Джумагуль достойно сохраняла олимпийское спокойствие. Мне, дурачку-подростку, евшему хлеб с её рук, познавшему тепло её материнского сердца, надо было похоронить её и ещё прожить более полувека, чтобы понять насколько мудрая и мужественная женщина была в моей жизни. О ней я рассказывал и в первой книге воспоминаний. Да простит меня читатель, если чуть повторюсь. Интересна судьба Джумагуль-эдже, которую в миру называли Джумаш, а отец мой обращался к ней уважительно «келеке». Она ещё до революции вышла замуж за моего родного дядю Ровшена, одного из шестерых братьев отца. Он был хил и болезнен, вскоре умер и похоронен на Мангышлаке. Бытовал у туркмен обычай - дакылмак - выдавать вдову замуж за деверя, брата мужа. И её выдали за Юнуса, от которого она родила трёх сыновей Сары, Хелима, Нэдима. Словом, Джумагуль приходилась моему отцу гелин-эдже, а мы, в том числе и я, называли её эдже - мама. Она и заслуживала это, ибо я немало лет прожил с ней под одним кровом, испытывая тепло её материнства. Дочь ишана, учившаяся у муллы, овладевшая арабской грамотой, знавшая многие суры Корана, природа наделила её интеллигентностью, высокой духовностью, честностью и бескомпромиссной прямотой. Лишь теперь я удивляюсь её познаниям и мудрости. Она могла заткнуть за пояс свою невестку, учительницу Арзыхан окончившую педучилище, чей отец политзэк, не столь давно вернулся из мест заключения, потеряв на лесоповале одну руку. Джумагуль-эдже недовольно поглядывала на невестку то и дело хватавшуюся за голову, повторяя: «Не дай Бог он умрёт... О Аллах, сохрани ему жизнь!..» - А что случится? - громко вопрошала бабушка. - Не он первый и не он последний... - Что вы говорите?! - возмущалась раскрасневшаяся Арзыхан, сердито поглядывая на Сары, дескать, уйми свою не в меру говорливую мать. Что она несет ахинею?! - Как будем тогда жить?!. - Так и будем, как жили, - бесстрастно рассуждала бабушка Джумагуль. - В 63 года умер пророк Мухаммед, белый свет покинули 124 тысячи пророков, 12 имамов... Мир их праху! Помимо наших двенадцати праотцов наше седжире - родословная насчитывает 365 пращуров, берущих начало от святой Фатимы и Хезрета Али... И все они приняты под сень божественной милости, вместе с теми от кого они произошли. Такова воля Аллаха... От того мир не рухнул. Устоит он, по воле Господа, и сейчас... - Ладно, мама, - перебил её Сары, недовольно поглядывая на жену, досадуя, что та затеяла этот разговор, - Мы знаем, мама, что ты скажешь. - Нет, не знаешь сынок, - настырно продолжала мать, - На моей памяти гибель нашего родового вождя Ходжаназара и смерть его достойного сына Машрык-хана и названного брата его Гара Ахуна. Не забыла, как свалили с трона белого падишаха Николая, его отца Эзраил унес к другому престолу, престолу Аллаха, помню, как наш аул на Мангышлаке нарекли именем умершего царя Александра, отца Николая. Против чего угодно люди имеют ухищрения, лисьи увертки, только не против смерти, она неминуема. Она никого не щадит... И в том справедливость Господняя. А призовёт к себе Всевышний Сталина, значит, на то воля Аллаха. Значит, пришло его время в дорогу пожитки сложить. И Луна от того не померкнет, и Солнце будет также всходить и заходить... - Ну что ты говоришь, мама?! - не своим голосом проговорил Сары, и, подойдя к двери, тихо приоткрыл её, не стоит ли кто за ней. - За такие разговоры нас всех... - Знаю, но я правду говорю сынок. Сталин хоть и всемогущ, но не Бог и даже не Лукман, проживший по воле Господа 4400 лет, а простой смертный... - Она нас погубит! - истерично вскрикнула Арзыхан, схватившись за голову, но, заметив тяжёлый взгляд мужа, осеклась, опасаясь, что тот может выместить злость на ней, ибо против матери был бессилен. Такой разговор происходил в семье моего брата Сары накануне объявления смерти Сталина. Если не ошибаюсь, 5 марта 1953 года, кажется во второй половине дня, я как всегда слушал по радио, специальный выпуск «Последних известий», регулярно передававший бюллетень о ходе болезни вождя. В те дни вся страна приникла к радиоприёмникам, предчувствуя надвигающееся горе. Мой восьмилетний сын Женя, сидевший за столом, едва умещавшемся в нашей неказистой времянке с подслеповатым окошком, делал уроки. Рядом, в квадратном репродукторе, стоявшем на этажерке, вдруг раздался скорбный голос Левитана... Меня проняла дрожь, разлившаяся неприятным теплом по всему телу. Прислушался - голос знаменитого диктора дрожал... Но я тешил себя мыслью, что его искажал старый списанный репродуктор, презентованный комендантом университетского общежития. Нет, случилась беда. Это я понял с первых же прозвучавших фраз. Когда же до меня сквозь какую-то невидимую пелену - сознание не хотело воспринимать смысл услышанного - донеслось о смерти вождя, я не помнил себя. Отрезвил меня всхлип сына: - Папа, что ты наделал?! Смотри, папа!.. Разбитая надвое непроливайка залила синей лужицей ученическую тетрадь. Я не помнил, как ударом кулака свалил на стол репродуктор, у которого даже погнулись железные ободки, но он теперь, валяясь на полу, не смолкал... А я плакал.... Увидев меня плачущим, не удержался и Женя, тёр кулачками глаза. После сын не то осуждающе, не то удивлённо говорил: « Ты, папа, ревел, как медведь в зоопарке». А ведь ни на похоронах матери, ни на смертном одре отца не проронил и слезинки. Держался, а тут... На другой день в университете состоялся многолюдный траурный митинг. Не припомню, кто его открывал. Люди пребывали, словно в полусне. Помню лишь печальные лица, помню, как на трибуну поднялся убелённый сединами профессор Михаил Евгеньевич Шилов, легендарный своими познаниями математики, произнёс лишь одну фразу и смолк... Он не мог говорить, слёзы душили его... Мужчины опустили головы, иные доставали из карманов платки, женщины слёз не скрывали. То были искренние слёзы... XXX ...Мартовский ветер взметал над городом флаги с чёрными лентами. Истошно кричали какие-то птицы. Раздались протяжные траурные гудки паровозов, «текстилки», «шёлкомоталки», стекольного завода... По всей необъятной стране, от «финских хладных скал до пламенной Колхиды» остановились на мгновение фабрики и заводы. В скорбном молчании замерли люди. Великая страна прощалась со Сталиным. Это история и тут ни прибавить, ни убавить. И люди в своём горе и в переживании были искренни. Те, кто сегодня заявляют, что они открыто, радовались смерти Сталина лицемерят, бессовестно лгут, предают святое – память. Немало конъюнктурщиков, ратующих за то, чтобы «похоронить прошлое и думать о настоящем, приближать будущее». Но надо ли «хоронить прошлое»? Иное дело, как с годами относиться ко всему происшедшему, к деяниям вождя, как изменились взгляды людей, общества на прошлое. Истина старая: живя в обществе, нельзя быть свободным от того общества. Глупый друг хуже врага Итак, Сталин умер. Да здравствует Сталин! Но смерть не похоронила вождя тоталитаризм со всеми его атрибутами. Его законы всё ещё продолжали довлеть над людьми, управлять обществом, навязывать свои нравственные нормы. Гипнотическая сила власти Сталина всё ещё сохранялась. Искусственно созданная в стране атмосфера секретности, породив подозрительность и страх, утвердила культ, монополию одного человека. Эти вирусы мизантропии доводили людей до умопомрачения [так], что они стремились отыскать измену в самых невинных поступках и в доносах, даже на своих близких, как на врагов и предателей, видели проявление «патриотизма», преданности системе. Злые чары гипноза сталинизма ещё не развеялись, они существовали вопреки здравому смыслу и подтверждением тому служит нелепая, абсурдная история, приключившаяся с моим соседом и родичем Айтджаном Назаровичем Халдурдыевым. И всё, что приведу ниже, строго документировано на основе материалов, хранящихся в архиве бывшего КГБ, ныне Министерства национальной безопасности (МНБ) Туркменистана. Вот что мне довелось почерпнуть из уголовного «дела» Халдурдыева А.Н. под номером II 47890. На третий день после смерти Сталина Айтджан Назарович возвращался из гостей, чуть покачивающейся походкой. Навстречу жена, успевшая в поисках мужа обежать многих друзей. Увидев суженого, она по обыкновению набросилась на него чуть ли не с кулаками. Айтджан-ага привык к скандалам жены-ревнивицы, видимо, чувствовавшей свою ущербность из-за того, что за долгие годы супружеской жизни так и не родила желанного в семье ребёнка. Будучи врачами, они знали, что в том лишь её вина. И это, несомненно, наложило отпечаток на её и без того тяжёлый характер. Не испытавшая чувства материнства Мария Афанасьевна, как и многие никогда не рожавшие и не имевшие детей женщины, была вздорна, привередлива и жестока. Проходивший мимо лейтенант милиции, увидев скандалящую пару, узрел в том беспорядок да ещё в такие траурные дни. Подойдя ближе, и заметив, что мужчина в подпитии, милицейский чин не без сарказма заметил: - Вы что празднуете? Только вражина в такой день могла надраться... Айтджан Назарович по натуре спокойный уравновешенный человек, будь трезв, невозмутимо отнёсся бы к провокационной выходке милиционера, мог и промолчать. - Не празднуем, лейтенант, - не сдержался, ответил. - Поминали Иосифа Виссарионовича, его светлую память... - Поминали?! - усмехнулся тот. - Будь вы русский, я бы вам поверил. Вы, нацмены, водкой не поминаете... Выходит, надрызгались на радостях. - Проваливай, моя милиция... меня бережёт, - Халдурдыев, покачиваясь, шагнул в сторону лейтенанта, - У меня жена православная. Вот мы и отмечали по-христиански... - По-христиански! - некстати вмешалась в разговор Мария Афанасьевна. - Уж молчал бы, скажи, что праздновал встречу с этой, прости господи... Неуместная реплика жены подлила масла в огонь: и впрямь как в той поговорке, что глупый друг хуже врага. Ретивый лейтенант, будто того ждал и, схватив за локоть Айтджана Назаровича, решительно сказал: - А ну пройдёмте, гражданин!.. Вы ещё и над женой измываетесь... В это время на улице случайно появился военный патруль в составе капитана и сержанта, который, увидев сопротивлявшегося гражданского, бросились на помощь лейтенанту. Это больше всего оскорбило Халдурдыева, который, противясь лейтенанту, как утопающий, хватающийся за соломинку, ухватился за борт шинели капитана, возмущённо приговаривая: «Что ты, ворошиловец?! А ещё ворошиловец!.. Ты мне помоги, а не этому легавому!.. Мария Афанасьевна спохватилась, но было уже поздно, на её глазах мужа силой потащили в ближайшее отделение милиции, где мигом составили протокол, обвинение Айтджана Назаровича в антисоветчине, будто он оказал яростное сопротивление представителю власти, провозглашая на всю улицу: «Долой Ворошилова! Не ворошиловцы, а сволочи!..» Правда, Айтджан Назарович в ответ на оскорбление и явную провокацию нецензурно обругал, не Ворошилова, а лейтенанта, применившего силу, но следователям хотелось наоборот. Под их давлением патрульные капитан и его помощник сержант дали на суде показания угодные следствию. Кстати, имя советского маршала Халдурдыев упомянул не всуе: увидев на груди одного из патрульных популярный в ту пору значок «Ворошиловский стрелок», обратился к тому - «ворошиловец». Но материал следствия, видимо, был легковесен и не тянул на большой срок и оперативники КГБ, чтобы наскрести криминала, стала по одному вызывать к себе соседей Халдурдыева, в том числе и меня. В документах следствия в двух местах упоминается и моё имя... В первый раз следователь пытался поговорить доверительно, попросил меня, как коммуниста, так он и сказал, охарактеризовать политическое лицо соседа, не вёл ли тот когда-либо антисоветские, контрреволюционные разговоры. Для подобного интереса у чекистов имелись все «основания». У Айтджана Назаровича два брата Конуш и Бекдурды были арестованы в 1937 году, как «враги народа». Первый из них - до ареста работал первым секретарём Халачского райкома партии, второй - торговым работником. Оба умерли в заключении от «паралича сердца». А при обыске чекисты нашли документ свидетельствующий, что отец Марии Афанасьевны белый офицер, боролся против Советской власти. Её за это ещё в 1931 году в Мелитополе освободили от работы, лишили избирательных прав, и она переехала в Ашхабад, где вышла замуж за Айтджана Назаровича. Особое подозрение у бдительных сотрудников службы безопасности вызывало то, что Халдурдыев несколько лет работал в лепрозории, расположенном вблизи границы. А не имел ли он связь с Ираном, и другими зарубежными странами? Помню, как в воскресный мартовский день к нам во двор пришли двое в гражданской одежде, в одном из них я узнал следователя, что вёл со мной беседу на политическую тему. Он поздоровался и хотел о чём-то спросить, но появилась Мария Афанасьевна. «Вы Халдурдыева?» - спросил кто-то из чекистов, хотя прекрасно знали её. «Нет, я - Кияшко, Мария Афанасьевна, - угрюмо ответила она, словно отмежёвываясь от фамилии Халдурдыева. А мне, только что заметившему, какая она тяжёлоглазая, вспомнилась приёмная республиканской прокуратуры, где Мария Афанасьевна, пришедшая выпросить «мою» времянку, представилась... Халдурдыевой. Что-то недоброе шевельнулось у меня в душе к этой сварливой женщине, из-за своей глупости, невольно приложившей руку к нелепому аресту мужа. Мои чувства антипатии, видимо, к ней были не случайны. И в том, что Айтджан-ага несколько лет своей жизни, против своей воли, отдал лепрозорию, повинна была она. Работу свою не любила, но устроилась в это закрытое учреждение лишь потому, что там рубли оказались подлиннее. Туда перетащила некоторых родственников и даже мужа, а он, известный своей слабохарактерностью, поддался на её уговоры, но я-то знал, Айтджан-ага тяготился своей работы. «Я - Кияшко», - повторила она, и один из чекистов увёл её в дом, видимо, отвлекая, чтобы оставить меня наедине со своим товарищем, уже знакомым мне комитетчиком. - Был у вашего соседа радиоприёмник? - спросил он. - Что-то похожее на радио... Не видели вы у него каких-либо радиодеталей, чемоданов? - Нет, - ответил я, - он, возвращаясь с работы, чаще появлялся с вещмешком, худым таким, и с сеткой, когда на базар ходил... - А в кладовку он часто заглядывал? - Часто, рано утром и днём, по несколько раз, - догадываясь, почему чекистов заинтересовала кладовка с углем. Промолчал, не объясняя, зачем Айтджан Назарович ходил туда: на нём лежала обязанность топить печи в своей и тёщиной времянках. Во мне шевельнулась озорная мысль: «Пусть полазают...» Чекисты почти целый день перебирали уголь, искали... рацию, а может ещё что-то... И вымазались словно черти, только зубы сверкали, как у шахтёров после забоя. Идти в таком виде по улицам Ашхабада не решились и они, помыв руки, дождались темноты, и лишь тогда убрались восвояси, не найдя ни радиоприёмника, ни чемодана с рацией, существовавших, скорее всего, в больной фантазии чекистов. Как ни абсурдна была вся эта история, 30 июня 1953 года Ашхабадской областной приговорил А.Н. Халдурдыева лишить свободы сроком на 7 лет с поражением в избирательных правах на три года. Ничто не помогло Айтджану Назаровичу. Суд не учёл его прежних заслуг. Ни то, что Халдурдыев был первым туркменским драматургом, чья актуальная пьеса «Без калыма» положила начало рождению Академического театра туркменской драмы, ни то, что он одним из первых туркмен в начале 30-х годов поступил в только что открывшийся медицинский институт и стал врачом, боролся с инфекционными болезнями, распространёнными в ту пору в республике. Верховный суд Туркменистана под председательством X. Байнаева приговор облсуда оставил в силе. Однако смерть Сталина освободила из плена страха моих сородичей и они, сочувствуя Айтджану-ага, в помощь ему и семье организовали сбор денег. Его организаторами явились Керим Керимович Машрыков, Курбаннефес Хидырбаев, репрессированные в 30-х годах, на которых ещё висел ярлык «чуждых, классовых элементов...» Ведь ещё не состоялся XX съезд партии, ещё не был осужден культ личности, и помогать осуждённому, по политической статье означало проявлять солидарность с «врагом» Советской власти, бросить ей вызов. Состраданием к судьбе своего соплеменника прониклись братья Ишан и Азан Таимовы, Айкеш Колатов, Сары Юнусов, Анна Джумабаев, Гелер Потаевич Майлиев. Единственным, кто не смог сделать взнос в общую кассу помощи, был я, но зато мне удалось договориться с конвоем, состоявшим из моих однополчан, и передать Айтджану-ага, отправляемому этапом в Ташкент, передачу с продуктами и личными вещами. Это было строго запрещено, но начальник планового конвоя, мой ровесник, оставшийся на сверхсрочную службу Иван Бондаренко, с которым мы некогда охраняли внутреннюю тюрьму КГБ, служили в одной роте, рискуя своим служебным положением, принял передачу и разрешил Марии Афанасьевне накоротке повидаться с мужем. Человек обычно испытывает счастье, когда вершит благородное дело, помогает ближнему. Хотя, люди родом одинаковы, но разнятся благородством. В народе говорят: «Окажешь ишаку почести, загадит подстилку». Мария Афанасьевна, которой лично вручили собранные деньги, попыталась скрыть их от Айтджана Назаровича и даже оговорила кое-кого из его сородичей, помогавших ей в трудную минуту. И впрямь не жди от подлого признательности, а от деспота - человечности. «Дело» Халдурдыева было шито белыми нитками. Ровно через год после ареста, то есть 13 марта 1954 года судебная комиссия по уголовным делам Верховного суда СССР постановила «освободить Халдурдыева от отбытия наказания, считая не судимым, а также освободить его из-под стражи по данному делу» (так записано в протоколе). А 21 февраля 1958 года Верховный суд СССР, вторично вынес вердикт: «уголовное дело Халдурдыева А.Н. производством прекратить за отсутствием в его действиях состава преступления». (Архив Министерства национальной безопасности Туркменистан, дело №П 47890, л.л. 36-37, 59,140, 201, 220). Они видели Сталина Живого Сталина видеть мне не пришлось. Москву впервые посетил в самом начале 1950 года по не очень приятному личному делу, о котором не хотелось бы вспоминать, не бередить лишний раз давно зажившую рану*. [*8 марта 2003 года меня отвезли в реанимацию по поводу инфаркта миокарда, от которого не могу оправиться и по сию пору, хотя после того и прошло целых шесть месяцев. Да и как оправишься, если всё ещё существуют факторы, способствовавшие возникновению моей болезни - переживания, эмоциональные нагрузки, спровоцированные ностальгией по молодости, по прошлому, которые, естественно испытывает всякая творческая личность, оказавшаяся в удушливой атмосфере авторитаризма и диктаторского произвола, с новой силой воцарившихся в Туркменистане после распада СССР и, как ни абсурдно, с объявлением «независимости» республики. Не считаю нужным подробно описывать сложившуюся ныне ситуацию в стране, надеясь, что об этой мрачной поре произвола и засилья тёмных сил, обрекающих страну, её граждан на экономический и политический крах, духовную деградацию, будет создано со временем немало достойных произведений. Думающие люди, как говорил мой учитель А.И.Богданов, согласятся со мной, что Туркменистан к этой трагической черте привела наша послушливость и бездумная и исполнительность, о которой А.С.Пушкин писал: Беда стране, где раб и льстец Первым делом побывал в Мавзолее В.И.Ленина, прошёлся по Красной площади, дважды обошёл вокруг Кремля, чем привлёк внимание охраны, переодетой в гражданскую одежду, и, несмотря на то, что я был в форме чекиста, у меня проверили документы и вежливо посоветовали не повторять прогулку по тому же маршруту. Сталина я увидел лишь после смерти, в Мавзолее, рядом с Владимиром Ильичем. В гнетущей тишине, слышно лишь однообразное шарканье ног, поднимаешься по ступеням, проходишь мимо саркофага Ленина, установленного на чёрном мраморном постаменте, за ним - гроб Сталина, тоже стоявший на таком же камне. Чтобы лучше разглядеть Сталина, надо сделать с десяток шажков, повернуться к выходу и слева увидишь его лицо очень близко, на расстоянии вытянутой руки. Но так только казалось, иллюзию близости создавала подсветка сбоку и снизу. Чтобы запомнить лица вождей, словно знал, что о том когда-то придётся писать, я встал в очередь во второй раз и снова приблизился к ступеням Мавзолея. И здесь неподалёку от солдат, застывших на часах, увидел «своего» охранника, проверявшего документы, и мне показалось, что он то ли с укоризной, то ли с любопытством разглядывал меня. Я тут же забыл о нём, весь превратившийся во внимание... Лицо Ленина показалось пергаментным, чуть усохшим и маленьким, был заметен усердный грим, а Сталин лежал, будто живой. Неужели он умер?.. Даже померещилось, что его бледно восковые руки, лежавшие поверх френча, будто зашевелились, и меня объял ужас, что я, отведя от него взор, чуть не вскрикнул. Удаляясь от саркофага, закрытого прозрачной крышкой, мне казалось, что он вот-вот встанет и окликнет властным, грозным голосом - меня, всех, кто пришёл на него поглазеть... Ещё долго испытывал это ощущение, хотя уже и покинул Красную площадь, спустился в суетливое метро, но в стуке колёс вагонов мне всё чудилось мерное: «Ста-лин, Ста-лин, Ста-лин!..» Вот такое впечатление произвело на меня первое свидание с покойным вождём. Интересно, что же испытывали люди, видевшие его и общавшиеся с ним, живым, находившимся в апогее власти. Один из них Макс Владимирович Альперт (мне пришлось работать с ним в Совинформбюро, реформированном в 60-х годах в Агентство печати «Новости» - АПН), прославленный мастер фотоискусства, один из родоначальников советской серийной репортажной фотографии. Фоторепортёр экстра класса, в мире фотожурналистики известен как автор, облетевшей всю страну фотографии «Сталин с трубкой». В конце 50-х годов прошлого столетия Макс Владимирович приезжал в Туркменистан по заданию Совинформбюро и мы с ним посетили Академию наук, где он сфотографировал Шаджа Батыровича Батырова, Керима Керимовича Машрыкова, Михаила Платоновича Петрова и других видных учёных. Затем мы поехали на трассу Каракумского канала, побывали в колхозах Марыйской области, гостили у председателя колхоза «Москва» Героя Социалистического Труда Джумадурды Атаджанова (ныне хозяйство носит имя этого прославленного башлыка). В поездках Макс Владимирович, человек, несомненно, самобытный, много повидавший и поездивший, родившийся где-то на рубеже XIX и XX веков, рассказывал много интересного. Тогда я, к сожалению, не вёл записей и немало из услышанного, выветрилось, не сохранилось в памяти и сейчас привожу лишь то, что запомнилось. Трубка Сталина (Из рассказа М.В. Альперта) Не всё в нашей жизни было ладно и если мы что-то делали, то поступали так, как должны были делать люди моего поколения. Переоценка прошлого, особенно собственного, даётся непросто. И если на него смотреть глазами современной молодёжи, то его надо похоронить и думать лишь о настоящем и будущем. Кто же мы тогда без прошлого? Так могут рассуждать только люди безродные. О Сталине я [приводится рассказ М.В.Альперина от первого лица – прим. Ред.] вспоминаю как человек того времени и вижу его глазами своего поколения. Когда он умер, мне было около шестидесяти, тогда я с горечью подумал: «Страна лишилась великого, мудрого человека». А когда он пришёл к власти, и его имя стало мелькать повсюду, а его портреты на каждом углу, мне ещё не исполнилось и тридцати. И за этот большой промежуток времени, когда в стране складывалась «радостная песня о великом друге и вожде» я, как и люди моего поколения, успели сформироваться как личности, со своими взглядами, мировоззрением. Правда, какой-то червь сомнения иногда точил мою душу... Но всеобщая атмосфера славословия вождю: «Сталин наша слава боевая, Сталин нашей юности полёт...» заглушали эту сиюминутную неуверенность, а захлестнувшие страну волны слётов, съездов, конференций, подтверждали, что Сталин был личностью номер один, он и бог, он и царь, он и герой. В 20-х годах минувшего столетия массовых репрессий ещё не было*, они пышным цветом расцвели в 37-38-ом годах. Правда, ни я, ни мои сверстники нежных чувств к советской власти не питали, но и ненависти к ней не испытывали. Мы верили всему: что маршалы Егоров и Тухачевский готовили военный переворот, а Бухарин, Зиновьев и все кого судили, арестовывали, замышляли убийство Сталина. У нас на глазах будто были шоры: вокруг нас бесследно люди исчезали, только вчера мы их видели... [*С этим утверждением согласиться не могу. Массовые репрессии в России тогда были, ибо пример в том показывал сам Центр. В Туркменистане, в основном в 20-х годах, а также в 30-х годах выбили весь цвет старой туркменской интеллигенции, зажиточного дайханства, а оставшиеся в живых эмигрировали в сопредельные страны. А ведь эта значительная часть туркменского населения и определяла не только экономику, но и социально-интеллектуальное лицо края. Об этом подробно см. мою монографию «Духовная оппозиция в Туркменистане 1917-1935». Москва, 2002 г.] Всё это было в порядке вещей, считалось, что с врагами надо обходиться по-вражески*. То и дело проходили процессы большие и малые, то над вредителями, то над левыми, то над оппозиционерами... Всё обставлялось и выглядело убедительно, что многие даже не задумывались, почему в стране так много врагов развелось? Мы верили Сталину как отцу родному, а отцы, известное дело, плохими не бывают. Потому и вера была в него беззаветна, особенно у молодёжи, [у] поколений, следующих за нами. [*Чтобы передать настрой, психологию людей того времени сошлюсь на моего однофамильца Д.Б. Эсенова, у которого в 37-ом году арестовали двоюродного брата по материнской линии Ишанкули Нурягдыева, работавшего первым секретарём Кизыл-Атрекского райкома партии... Его объявили «врагом народа» и расстреляли. «Я долго терзался мыслью, - рассказывал Довлет Бабаевич, - как это я, комсомолец, потерял бдительность, сам не разоблачил его? Поверил обвинению, что он шпион был, связан с Ираном и Англией, хотел продать Туркменистан нашим классовым врагам. Мне тогда шел семнадцатый год и мы беспредельно верили Сталину, его соратникам, всему тому, что писали в газетах, говорили по радио... Как же иначе? В те годы для нашего поколения лозунгом стали слова М.Горького: «Если враг не сдаётся, его уничтожают». Ведь считалось патриотичным, что сын предавал отца, а брат - брата...» Мой отец Эсенов Махтум, бывший рыбак, которого Советская власть к тридцати годам возвысила до должности равной замнаркома, говорил: «Когда арестовали Атабаева и Айтакова, как изменников Родины, многие поверили тому, будто они возглавляли террористическую организацию «Туркмен Азатлыгы», готовили покушение на Сталина, намеревались взорвать чарджоуский мост через Амударью, отделить Туркменистан от СССР и присоединиться к Ирану или Германии... На самом же деле оказалось, что «террористы» существовали у чекистов на бумаге».] Когда ряд московских редакций и ТАСС поручили мне сделать сюжетный фотопортрет Иосифа Виссарионовича, я это воспринял как почётнейшее задание. Не буду пересказывать, сколько раз меня вызывали на Лубянку, какие мне там задавались вопросы, какие анкеты пришлось заполнять - так меня проверяли... И вот я в Кремле. Иду по нему как в полусне... До приёмной довёл меня командир из личной охраны вождя. В просторном кабинете за столом, уставленном множеством телефонов, сидел крупный мужчина - помощник Сталина. Он молча указал глазами на кожаное кресло, а сам тут же зашёл в большую дверь. Вскоре он вышел и сказал: - Сейчас у товарища Сталина перерыв. Вам - десять минут. Делайте своё дело и не задерживайтесь. Он открыл дверь, ведущую в кабинет Сталина, и чуть подтолкнул меня в тамбур. Захожу, и настолько растерялся, что забыл поздороваться, выронил крышку от фотообъектива и, стараясь поднять с пола, наступил на неё... Членов Политбюро - Молотова, Ворошилова, Кагановича, Микояна... вижу как в тумане. Они о чём-то тихо переговаривались между собой. Вначале я их даже не заметил. Вперился глазами в Сталина, сидящего за большим столом. Он мельком взглянул на меня, завозился с трубкой и поднялся с места, держа в правой руке трубку, и, чиркнув спичкой, закурил. Ах, какой момент! Какой великолепный кадр мог получиться... Но я, растерявшись, упустил его. Вот досада!.. Вождь, видимо, заметил моё состояние, и мне показалось, что он сдержанно улыбнулся, прикрыв губы рукой, держащую трубку. На моё счастье, на меня никто не обращал внимания и я вскоре, кажется, совладал с собой, успокоился. Сталин в ярко начищенных мягких сапогах стал медленно прохаживаться по ковровой дорожке, расстеленной по довольно-таки просторному кабинету. Шаги его были такие же мягкие, вкрадчивые и размеренные, будто вышагивал в такт хронометру. Я пощёлкал затвором фотоаппарата, но когда Сталин приблизился ко мне, я снова почувствовал себя не в своей тарелке. Сталин, остановился напротив меня, и, вытянув руку с трубкой в сторону своих соратников, тихо, чуть ли себе под нос, произнёс: - Вы их тоже фотографируйте. Пригодится в вашем архиве. Я снова проворонил мгновение и чуть не заплакал от досады на себя, проклиная в душе свою нерасторопность. Несмотря на неудачу - не скажешь же Сталину: «Вы, Иосиф Виссарионович, повторите своё движение и свои слова, а то я не успел вас снять» - убедился, что вождь, в отличие от многих его наркомов и именитых артистов, никогда не позировал, не любил рисоваться перед фотоаппаратом. В дверях показался помощник Сталина: мои десять минут истекли. Из снятых мною кадров ничего удачного не получилось. Во всяком случае, не мог выбрать ни одного снимка, который можно было бы показать Сталину. Я после долго «охотился» за достойным кадром. Мне разрешили снимать Сталина всюду: и когда он выходил из кабинета, и когда прогуливался по Кремлю в одиночестве или в компании, и когда поднимался в праздники по ступеням Мавзолея... Разумеется, в сопровождении охраны, не более пяти-десяти минут, не недоедая, не мельтеша перед его глазами. Такого человека как Сталин очень трудно снимать. Он вовсе не похож на восточного человека: ни жестов, ни выразительной мимики, ни лишнего движения. Обычно грузины темпераментны, увлечённо жестикулируют, а у Сталина даже улыбка сдержанная. Он, улыбаясь, чуть открывал рот и тут же прикрывал его рукой, держащей трубку, словно стыдясь своей улыбки. Рука с рукавом и трубкой закрывала половину лица, скрывая его черты. Таких снимков у меня накопилась уйма, но ни один из них мне не нравился. Однако я уяснил для себя, что вождя я должен запечатлеть непременно с курительной трубкой, но так, чтобы было видно лицо Сталина. Нелегко было выбрать удачный ракурс. Так трудно приходится, когда у фотографируемого есть какой-то физический недостаток, который желательно скрыть. Меня смущал узкий лоб вождя, он отнюдь не был сократовским, как у Ленина, у Сталина всего в два пальца. Надо было схватить мгновение, найти нужный угол и, боже упаси, не выпятить непривлекательность той части лица. А глубокие оспины, чётко получавшиеся на снимке, не беда... Их можно заретушировать. Так и делали. Наконец-то я с замершим сердцем уловил тот миг: Сталин, не замечая меня, стоит на трибуне Мавзолея, достаёт трубку, чиркает спичкой один раз, второй... Прикуривает... Мой фотообъектив схватил тот долгожданный момент. На другой день прибежал к помощнику Сталина, нетерпеливо показываю несколько снимков, он, как я ожидал, задержал взор на портрете с трубкой и понёс тут же вождю. Через несколько минут, меня пригласили к Сталину. Тот стоял перед длинным столом, приставленным к его рабочему столу, на котором были разложены двенадцать снимков. Вождь оторвал от губ трубку и, попыхивая ею, ленивым движением руки показал на последний портрет с трубкой: «Вот этот, по-нашему, подойдёт...» Выходка вождя. Из рассказа бывшего секретаря ЦК Компартии Туркменистана Сухана Бабаева Забегу чуть вперёд. В первый половине 60-х годов в Безмеине ввели в эксплуатацию новый комбинат строительных материалов. В связи с этим событием я поехал туда, чтобы написать для «Правды» первополосный репортаж. Директором нового предприятия назначили Сухана Бабаева, до недавнего [времени] руководившего республикой в качестве первого секретаря ЦК КП Туркменистана. После торжественной части меня и ещё несколько журналистов пригласили в кабинет директора, где был накрыт скромный стол, конечно, не обошедшийся без рюмки коньяка. Сам хозяин был трезвенником, и застолье было недолгим, но я остался даже после того как разошлись все мои коллеги: я давно собирался поговорить с Суханом Бабаевичем о его встрече со Сталиным. Краем уха слышал о ней от людей, но это меня не удовлетворяло, иное же дело узнать из первых уст. Мы возвращались в Ашхабад на правдинской «Волге» и я попросил водителя «потянуть» время, сделать крюк, заехать по дороге в Багир, на городище старой Ниссы, чтобы, не торопясь, услышать рассказ С. Бабаева о визите к вождю. - Я не знаю, можно ли это называть визитом, - смущённо заговорил он, - считать, что побывал у Сталина, и он по-человечески принял меня? Правда, в те годы я о том не распространялся - опасно было... Да и прихвастывал тем самую малость. Хотя и хвастать-то было нечем. Судите сами... Где-то года за два-полтора до смерти вождя, когда я ещё находился на посту первого секретаря ЦК Компартии Туркменистана, около часу ночи зазвонил правительственный ВЧ... Тогда работали по ночам, вся республика, вся страна, от самой Чукотки и Владивостока до самой Кушки, так как вождь полуночничал - вот и подлаживались под него. Ждали звонка из Кремля - буквально все секретари ЦК союзных республик и краёв, обкомов и райкомов... Весь Советский Союз сидел как на иголках: вдруг позвонит... А какая там работа в полночь, когда за целый день намотаешься? Штаны просиживали - это точно. Слышу в трубке тихий мужской голос. Представился, говорил помощник Сталина, так и назвался. Я не заметил, как соскочил с места, даже пот прошиб. После ругал себя: «Чтобы с тобой случилось если бы Сам позвонил?! Нельзя так, Сухан! С достоинством держись. Чего доброго, ещё от разрыва сердца умрёшь...» Разговор был короткий. Говорил он, я только поддакивал, Положил трубку на рычаг, запомнились лишь слова: «Немедленно вылетайте в Москву, товарищ Бабаев, на приём к товарищу Сталину. Иосифа Виссарионовича интересует положение дел в хлопководстве республики...» На следующий день к ночи я был уже в Москве. Тогда между столицей и Ашхабадом летали тихоходные, но надёжные «ИЛ-14», которые с посадками в Красноводске и Сталинграде одолевали этот путь за десять-двенадцать часов. Той же ночью из Туркменпостпредства, что в Аксаковском переулке Москвы, позвонил в Кремль, доложил о своём прибытии. Помощник вождя коротко ответил: «Сегодня отдыхайте. Завтра с утра ждите у телефона. Вам позвонят». Три дня я просидел в кабинете Постпреда Мамеда Гуртгельдыева, ожидая звонка с девяти утра до самой поздней ночи. Был, что называется, при всём параде, в новом костюме и сорочке, в скромных, но добротных туфлях, в галстуке... Больше всего меня угнетал галстук - непривычный я к нему - завязывать, развязывать сам не мог, он буквально душил меня. Развяжу, а завязать прошу Гуртгельдыева или его зама. Угнетало ожидание, безделье... Правду говорят, хуже наказания нет, как ждать и догонять. Помню, сижу за столом и как кролик, загипнотизированный коброй, не свожу глаз с телефона. А он молчит... Ни пообедать спокойно, ни чаю попить, еду приносили в кабинет, ни, простите, в туалет сходить. Если и отлучался на несколько минут, то оставлял дежурить у телефона постпреда или его заместителя. Три дня и три ночи безделья срок большой. А дел в республике невпроворот. В конце концов, за всё самому отвечать, самому же навёрстывать. От ожидания долгого мне казалось, что телефон кремлёвский неисправен... И поднять трубку, послушать, опасался: вдруг в это время позвонят. Наконец он зазвонил, оглушительно, заливисто, что я даже вздрогнул от неожиданности, хотя и ждал звонка каждую минуту. Часы показывали около пяти часов вечера. Стоявший рядом М. Гуртгельдыев поднял трубку, протянул мне. Узнал голос помощника Сталина*. [*С. Бабаев запамятовал его фамилию. Возможно, это был Александр Николаевич Поскрёбышев, личный секретарь Сталина.] - Здравствуйте, - поздоровался он первым и, спросил, - Заждались, небось?.. Я что-то в ответ промычал несвязное, но слышу: - Сегодня в двадцать два часа вас примет товарищ Сталин. Подъезжайте, - и повесил трубку. В Кремль пришёл за час, но туда пропустили за полчаса вперёд, а минут без пяти-десяти до назначенного времени я сидел в приёмной. Понятно, волновался, без конца теребил папку с бумагами. Помощник, заметив моё состояние, показал глазами на папку: - Вы бумаги оставьте здесь, - сказал он. - Если у товарища Сталина будут к вам вопросы, отвечайте ему без шпаргалок. Думаю, что разговор у вас будет недолгим. Не волнуйтесь, возьмите себя в руки, - и широко улыбнулся, что мне от этой улыбки стало как-то поспокойнее. Когда большая стрелка часов едва слышно щёлкнула и, вздрогнув, застыла над цифрой «10», помощник, выйдя из-за стола, зашёл в кабинет Сталина, не затворив за собой двойную дверь. Вижу и слышу как он, стоя у двери, тихо произнёс: - Товарищ Сталин, Сухан Бабаев... Я поднялся с места, подошёл к самой двери и, не переступая порога, стою, готовый по знаку помощника зайти в кабинет. Сталин сидел за столом, что-то писал, никак не реагируя, словно к нему никто не входил. Не поднимая головы, он продолжал работать, затем стал что-то искать в ящике стола. Помощник, полагая, что вождь, сосредоточенный на писанине, не слышит его, снова повторил, на этот раз чуть громче: - Товарищ Сталин, в приёмной товарищ Сухан Бабаев... Сталин, наконец, поднял голову и, не сводя глаз с помощника, и, возможно, заметив меня за его спиной, медленно, с расстановкой произнёс: - Хлопка не будет, и товарища Сухана не будет, и Бабаева тоже не будет, - и снова опустив голову над бумагами, взялся за карандаш. Помощник, потоптавшись на месте, вопросительно посмотрел на Хозяина, ожидая, что ещё тот скажет, и тут же вышел вон. Смотря на его обескураженное лицо, я вместо того, чтобы промолчать, задал ему не вполне уместный вопрос: «Что это всё? Я ничего не понял...» У нас у обоих в тот момент, видимо, был озадаченный вид. Однако помощник, привыкший к таким необычным выходкам вождя, нашёлся с ответом: - А что тут непонятного, товарищ Бабаев? Иосиф Виссарионович очень занят сейчас, - и помощник, слово в слово повторил реплику вождя, добавил: - Товарищ Сталин очень хочет, чтобы ваша республика непременно выполнила государственный план по хлопку. Сырец, вы знаете, стратегическое сырьё, от него зависит не только материальное благополучие советского народа, прежде всего, туркменских хлопкоробов, но и обороноспособность страны. Поэтому кровь из носа, а хлопок Родине нужен позарез. Иначе... Вы поняли?.. А народу своему слова вождя растолкуйте, как я вам изложил. И всё будет в порядке. Той же ночью я звонил в Туркменистан, поднимал с постелей секретарей обкомов и райкомов и также по-сталински лаконично и «доходчиво» потребовал от них выполнения плана по заготовке хлопка-сырца. Понятно, я ни словом не обмолвился, как прошёл «визит» и всякий раз, выступая перед партийным и советским активом, простыми тружениками, приукрашивал так называемую встречу с вождём, дополняя её выдуманными деталями, подробностями, что, в конце концов, сам поверил в это. На самом же деле было точно так, как я уже рассказал. Сталин отпускает грехи В моём блокноте тех лет сохранилась ещё одна любопытная запись о встрече с одним замечательным человеком, выдающимся сыном Индии. Тогда я не пытался её опубликовать, знал, что не напечатают. Вот она эта запись: «14 апреля 1972 года. Вечером приглашены к Кумару Падма Шивашанкару Менону. Писатель, дипломат, лауреат Международной Ленинской премии. В 50-х годах работал послом Индии в СССР, видел и слушал Сталина....» Ещё, до визита к Менону советский посол Николай Михайлович Пегов, посоветовавший встретиться с этим интересным человеком, говорил: - В Индии пользуется огромным влиянием. Был близким другом Джавахарлала Неру. Ныне вхож в правительство, особенно к Индире Ганди. Личность. Клад для журналиста, писателя... Просторный двор, захлёстнутый пламенем бугенвиллея. В глубине - уютный коттедж. Изумрудная лужайка. Беседка, увитая китайскими розами. Изящный стол, такие же лёгкие плетёные стулья... Навстречу по дорожке, посыпанной битым красным кирпичом, спешил высокий мужчина. Это - Менон. У него радушное лицо, улыбчивые глаза. На веранде коттеджа - две женщины в сари. Менон представил обеих: постарше - супруга хозяина дома, другая, молодая - Рита Коттари, прима-танцовщица Индии. Её портреты встречались мне в Москве. На международном конкурсе 1957 года она танцевала в Большом театре, заняла первое место... Днями вернулась из поездки по Советскому Союзу, побывала в Ленинграде, Ташкенте, Самарканде, привезла приветы от многочисленных друзей Менона. Рита Коттари грациозно подала мне руку, весело сверкнула большими выразительными глазами: «Друзья передали господину Менону пластинки русской классической музыки, книги...» Смуглое лицо Менона зарделось улыбкой. Для хозяина дома, меломана и книголюба - это дорогой подарок. У Менона, действительно, необычная биография. Из касты брахминов, окончил Кембридж, служил чиновником в английской администрации, после завоевания независимости - на службе новой Индии. Друг и советник Неру. До того как стать послом Индии в СССР - индийский верховный комиссар /посол/ в Великобритании, Государственный секретарь по иностранным делам Индии... Вспоминал как радостное событие открытие в Москве индийского посольства, возглавленного Виджая Лакшми Пандит, активной участницей национально-освободительного движения, сестрой Дж. Неру. Факт весьма знаменательный: первое посольство независимой Индии за границей... Через два года госпожа Пандит в связи с назначением её послом в США уехала из Москвы. Кто будет послом в СССР? Перебрали много имён. Неру остановился на кандидатуре доктора Радхакришнана: лучше не сыскать. Посоветовался с Меноном, работавшим в ту пору Государственным секретарём по иностранным делам. Тот, не колеблясь, поддержал новое назначение. Иных же такой выбор немало удивил: почему философа-идеалиста, вегетарианца и трезвенника посылают в страну диалектического материализма? Однако в Советском Союзе Радхакришнана встрстили радушно. Его принял сам Иосиф Сталин, который не всем дипломатам оказывал такую честь: это было признанием Советским Союзом потенциальной геополитической роли Индии... В Москве с доктором Радхакришнаном приключилась необычная история, которая могла бы обернуться для дипломата трагедией. Кремль. Идет большой приём. Индийский посол, верный себе, лишь делал вид, что ест, поднимал со всеми бокал с лимонадом, к спиртному не прикасался вовсе. Это заметил Сталин, то ли кто из его соратников... К послу подошёл человек с подносом, на котором стояла вместительная рюмка с водкой. -Это вам от Иосифа Виссарионовича... Индиец ужаснулся: он в жизни не брал в рот спиртного! Неужто придётся выпить? Посол глянул в сторону Сталина - тот, не сводя глаз с доктора, чуть ухмылялся, О чём думал в тот момент Радхакришнан?.. О дяде Джо - так иностранцы называли Сталина... Посол, конечно, считал его выдающимся руководителем, самой популярной фигурой в мире, цельной личностью. Человек действия, дела, железной, неотразимой логики. Индусу, молчаливому от природы, импонировало, что вождь русских мало говорил, не давал пустых обещаний, дорожил своим словом... Если говорил, то кратко, густо... Скажет, хоть на камне высекай... И всё же дядя Джо - фигура загадочная. В дипломатических кругах поговаривали, что вождь беспощадно жесток, коварен. Не дай Бог, заподозрит, кого в нелояльности, считай, пропал. Неважно кто ты, свой или иностранец... Сколько вон народу сгинуло в подвалах Лубянки, где восседал сам Берия, исполнитель воли любимого вождя... Эти разговоры о Сталине вызывали в индийском госте что-то среднее между неприязнью и страхом, больше - последнее. В вожде русских совмещалось великое и страшное... Доктор Радхакришнан снова посмотрел на Сталина - тот, словно гипнотизируя, не сводил с него глаз - и, будто в полусне, опрокинул рюмку в рот. Сталин ребячливо засмеялся, что-то сказал сидевшим с ним рядом Молотову, Берия... Те тоже засмеялись, поглядывая на Радхакришнана. Индийский посол поднялся с места и, не чувствуя под собой ног, подошёл к вождю. - Господин Сталин, - заговорил Радхакришнан заплетающимся языком, заметив, что вождь был в хорошем настроении, улыбался лишь уголками губ, скрываемыми усами, - вы, вероятно, слышали, что у индусов был всемогущий император по имени Ашока. При нём народы, населявшие Хиндустан, приняли буддизм... Его вернее назвать палачом, ибо ходил он по колено в крови, казня без разбору виновных и безвинных. После его смерти люди возвели Ашоку сначала в сан пророка, а затем объявили и Богом. Отмыли его молитвами от крови белым-пребелым, как облака на небе... Вам, дядя Джо, такая аналогия ни о чём не напоминает? Сталин слушал монолог посла с полуопущенными веками, словно что-то разглядывая на столе. Затем поднял голову, гневно сверкнул глазами на дёргавшегося от возмущения Берия, который в угоду хозяину был готов растерзать не в меру разговорившегося индуса на месте. Когда вождь глянул на посла, тот вмиг протрезвел и к своему ужасу обратил внимание, что в голосе Сталина звучал металл: - Я, господин Радхакришнан, - теперь в тёмных глазах Сталина, впившихся в посла, мелькнули рыжие огоньки, - некогда окончил духовную семинарию и знаю, как отпускаются грехи, - и отвернулся, давая знать, что разговор окончен. Доктор потоптался на месте, не нашёлся что ответить и вернулся восвояси к своему столу, досадуя на себя... Да, не сумел парировать удар вождя русских. Ведь собирался сказать одно, а с языка слетело другое: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Нет худа без добра? - так, кажется, говорят русские. А с хмельного языка в запальчивости могло сорваться и нечто похлеще... Как бы отнёсся к тому дядя Джо?.. Может правы дипломаты, близко знавшие грозного вождя... Говорили, что он органически ненавидит интеллигентов, будь то учёные или литераторы, военные или дипломаты, вообще всех, кто по-настоящему образован, умён и действует не из-за страха, а по убеждению... XXX X Кажется, в октябре-ноябре 1956 года Туркменистан ожидал приезда Анастаса Ивановича Микояна, члена Политбюро партии, первого заместителя Председателя Совнаркома СССР. В пору тоталитаризма вожди редко баловали народ своим вниманием. ...Поздняя осень. Небо сплошь заволокло серыми тучами. Несмотря на северный пронизывающий ветер на лётном поле военного аэродрома яблоку негде упасть. А людские колонны всё подходили со знамёнами, транспарантами, портретами вождей партии и правительства, заполонили даже дальние подступы к аэродрому. Тут и делегация аксакалов, тут и ансамбль белуджей в белоснежных национальных шароварах с экзотическими тюрбанами на головах, тут и разнаряженные девушки с хлебом-солью и букетами живых цветов. Среди них немало жгучих брюнеток - это армянки, тоже в национальных одеяниях. Поодаль лихо гарцевали всадники на туркменских скакунах. Виднелись верблюды, покрытые ковровыми попонами... Медь духового оркестра перекликалась с нежными звуками армянской зурны. Люди, задрав головы, беспрестанно поглядывали на сумрачное небо, откуда ожидали самолёт с важным гостем. Наряд милиции и военных плотно оцепил место предполагаемой остановки самолёта. Оттуда, к столу, уставленном радиоаппаратурой, пролегла красная ковровая дорожка, по которой А.И.Микоян, пройдя с сопровождающими его лицами к микрофону должен был произнести короткую речь, поприветствовать встречающих. Мы с Тихоновым тоже на взводе, готовые вести отсюда прямой репортаж. Прошёл час-другой. Люди, собравшиеся тут с раннего утра, и не думали расходиться. А гостя всё нет. Было уже за полдень. Наконец на горизонте показался самолет. Он плавно приземлился и покатил по бетону, почему-то остановившись не у ковровой дорожки, а в дальнем углу аэродрома. Вдруг из-за камышей разросшихся вдоль коллектора, окаймлявший край лётного поля, показались незамеченные нами две «Чайки». Сверкая отполированными боками, они приблизились к самолёту, откуда сошли Микоян, наш первый и несколько человек охраны. Аэродром взорвался аплодисментами. Люди, пока не чувствуя подвоха, ожидали, что «Чайки» повернут к ним, но они развернулись в противоположную сторону и, поднимая клубы пыли, умчались, будто за ними гнались волки. Народ не поверил своим глазам. Расходились молча, разочарованные. Лишь армяне по-своему что-то говорили на повышенных тонах, видимо, осуждая «бегство» высокопоставленного соотечественника. По прошествии стольких лет, вспоминая этот пример неуважения, хамства к людям, ожидавшим встречи с долгожданным гостем, я связываю его с другой историей, происшедшей в Москве. В 70-х годах минувшего века мне в качестве секретаря правления Союза писателей СССР приходилось в летние месяцы каждого года дежурить в доме на улице Воровского, 52 (ныне как и до революции Поварская), в котором располагается Союз писателей. Многим он известен как дом Ростовых, описанный Львом Толстым в романе «Война и мир». В 1918 году, после переезда российского правительства из Петрограда в Москву, рассказывал как-то Юрий Николаевич Верченко, секретарь правления Союза писателей СССР, в этом доме разместился Народный комиссариат по делам национальностей, где его народным комиссаром был Сталин, который занимал под кабинет одну из комнат. За Сталиным замечали одну странность: он никогда не пользовался парадной лестницей, постоянно заходил в дом по чёрному ходу и уходил тоже по нему. Когда его современники спросили, почему он не пользуется парадной дверью, он будто ответил: «Когда меньше видят, больше боятся!». Дыма не бывает без огня. Это вполне возможно. Может, Микоян тоже так думал? Так почему же он не встретился с народом, так жаждавшим с ним встречи? Впрочем, стоит ли удивляться: вождь и соратник, в отношении к людям не могли быть иными, они похожи как близнецы, вышедшие из одной «шинели» тоталитаризма. Москва-Ашхабад, март 2006 г. |
© Туркменская искра, 2006